Было наше, стало ваше

Это самое обычное утро. Выхожу из дома, иду к метро. Весна, хорошо. Русское солнце светит сверху — будто и не знает, что Госдума приняла новый законопроект для массового призыва. Просто нагло светит и всё тут. Светит для всех.

Тепло, даже немного жарко, захотелось пить. Захожу в киоск, прошу воды. Стоящий за прилавком мужик протягивает бутылку. Мужик как мужик, лет 50, наверное. А может уже и непризывного возраста. Оплачиваю, говорю: «Спасибо, всего доброго». Я всегда так говорю.

Мужик как мужик, какие к нему вопросы. Хотя может где-то далеко кто-то и пишет в твиттере про глубинный народ, про «ватников» и, конечно, этого мужика тоже имеет в виду. Оборачиваюсь. Позади меня какой-то молодой парень покупает сигареты. «Спасибо» не говорит, просто кивает. Но имеет в виду то же, что и я.

Дохожу до метро, и удачно сажусь на свободное место. Открываю телефон, читаю Телеграм. Вот юристы разжёвывают положения нового закона. А вот мои знакомые открыли горячую линию. Какие-то другие активисты предлагают помощь с эмиграцией. Помощь нашим согражданам.

Наши сограждане — они ведь именно что наши, исходя из этого все и действуют. Хотя может где-то далеко кто-то и пишет, мол, за год уже давно можно было уехать, а кто остался, тому, значит, война в кайф. Имеет в виду, конечно, и мужика того в киоске, и парня с сигаретами, и меня. Но вряд ли сейчас у кого-то есть время обсуждать эти глупости. Да и желания нет.

На следующей станции метро входят люди, и вагон постепенно заполняется. Зашедшая девушка не находит свободного места. Уступаю. Мне не сложно. Куда едет эта девушка я не знаю. Да и не могу знать, но всё-таки она куда-то едет. Может в аптеку? Работает там фармацевтом. Медицинская специальность, подлежит мобилизационному призыву. А может и нет. Надеюсь, что нет.

Я отвлекаюсь от телефона. Вспоминаю, как прошлой осенью все обсуждали обращения мобилизованных. Так и так, отправили в ДНР без обучения, калаши ржавые, носки рваные, мы так не хотим. И вроде им сочувствовали, жалко мужиков, но уже как-то аккуратнее сочувствовали. Слабее чем парням, которые писали на горячую линию.

Хотя есть и те, кто высказывался не слишком аккуратно. Алексей Коростелёв с «Дождя», например. Благодаря телеканалу, говорит, носки выдали нашим ребятам. Алексея уволили, «Дождь» в Латвии запретили. Надо всё-таки аккуратно.

Это ещё ладно, обращения не с «передка» записывают. Пусть аккуратно, но проявлять солидарность ещё можно. Вот когда те же мужики будут под Угледаром, сочувствие станет уже совсем запретной темой. Где-то там далеко их будут называть орками и преступниками, но это не обязательно. Это задание со звёздочкой, для самых активных. Программа минимум — просто не сочувствовать. Просто забыть, что «орк» когда-то был мужиком из киоска, парнем с сигаретами или девушкой из аптеки.

Табу на эмпатию спадёт, когда солдаты вернутся назад — но только если «двухсотыми», в гробах. А может не спадёт даже так.

Мрак. Но мы в этот мрак входим не первыми. Так же, как русская оппозиция видит бесперспективность войны на Украине, многие американцы понимали бесперспективность войны в Ираке. Они выходили на демонстрации под простым и незамысловатым лозунгом — «Support our troops. Bring them home!». «Поддержите наших солдат, верните их домой».

Поддержите. Наших. Смело… У нас так почему-то не принято.

Вроде бы контекст одинаковый. Путин трясёт «биолабораториями» на Украине? Американский дипломат трясёт пробиркой с «химическим оружием» Саддама в ООН. Люди из ЧВК «Вагнер» казнят человека кувалдой? Люди из ЧВК «Blackwater» расстреливают мирных жителей на улицах Багдада.

Мрак. Но всё-таки «поддержите». И всё-таки «наших».

Мы в этот мрак входим не первыми. Да и сами входим в него не первый раз.

Всё-таки самый известный в мире идеолог пораженчества — русский. Владимир Ленин. Всё-таки самый известный в мире пацифист — русский. Лев Толстой. Кто сказал «Махатма Ганди»? Ганди сам был последователем толстовства.

Пораженчество Ленина это не ненависть к солдатам. Ведь солдаты — просто рабочие и крестьяне, которых забрали на войну. Они недовольны фронтовыми лишениями. Они недовольны тем, что их семьи в тылу становятся беднее. Идеальная социальная опора для партии Ленина.

Это потом партия закрепостит крестьян и лишит их земли. Это потом партия развернёт невиданные репрессии против рабочих и интеллегенции. Всё это будет потом. Сначала она всё-таки победит.

Сначала большевики завоют у солдат популярность. На фронте появятся «Советы солдатских депутатов». Захватническая война закончится, и начнётся гражданская — штыки развернутся против собственного правительства и «врагов революции».

Пацифизм Толстого это тоже не ненависть к солдатам. Толстой это вообще не про ненависть. Лев Николаевич был глубоко религиозным человеком. Христианство же недвусмысленно наставляет: «ненавидьте грех, но любите грешника».

Я всё ещё еду в метро. Снова смотрю на девушку напротив. Красивая, опрятная. Рядом сидит молодой человек в наушниках. Страшно, что одним росчерком пера власть может сломать им жизнь. Раз — и на фронт.

Но почему-то ещё страшнее, что их можно перестать считать людьми. Перестать — просто по приказу военкома. Единственный приказ власти, который оппозиция выполоняет с радостью и рвением.

Смотришь — спортсменка, комсомолка и просто красавица. Друг, товарищ и брат. Росчерк пера. Орки, преступники, «почему раньше не уехали».

Нет уж. Я отказываюсь быть винтиком в этой обесчеловечивающей машине.

На фронте воюют не от хорошей жизни. Воюют не маньяки и не орки — не может быть сотен тысяч маньяков. Воюют те, кого режим бросил в топку своих амбиций — где-то обманом, а где-то угрозами и силой.

Воюют наши ребята, которых нужно вернуть домой.